OTTO DIX official forum


Текущее время: 22 апр 2019, 02:14

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 20 ] 
Автор Сообщение
 
Заголовок сообщения: Каторга
Сообщение Добавлено: 02 май 2011, 04:58 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
Госпожа-каторга.

…а справа от меня живет заслуженный работник НИИ урологии. Его зовут Варфаламей Александрович Ядровик. Он довольно стар, у него дребезжит голос, поэтому так редко его и показывает; врач молчалив. Мы познакомились с ним всего два дня назад. Он, услышав, как я кашляю, нашел своим долгом сказать – все будет хорошо. Это, Катенька, очень важные слова на каторге. Здесь все друг другу только и говорят – все будет хороша да все будет хорошо – мы живем этим “все будет хорошо”, этим “кашель пройдет, не забивай голову”, этим “время вылечит”.
Мы на каторгу приходим одними, и на следующий же день начинаем болеть. Каторга – это как родиться; до этого было тепло, а тут все и сразу – яркий свет и дышать нужно самостоятельно, какие-то люди вокруг суетятся, кричат – воздух здесь противный. Каторга пахнет… каторгой – да, наверное, каторга пахнет именно каторгой. И уже через пару дней мы тоже начинаем пахнуть ею. Потом на коже выступает сыпь, озноб, кашель. Но “все будет хорошо” помогает. Да, помогает, ты не бойся.
У меня не очень большая комната. Обита шифером. Ничего страшного – обычно каторгу рисуют хуже – хотя я раньше и не представлял, а как, собственно, она выглядит. Каторга раньше – просто слово; каторга сейчас – моя комната. Очень похоже на общежитие – ну, ты помнишь, ага: комнатка, пенальчик прихожей, обувь поставить негде, а как впихнуть стол и кровать одновременно – вообще дилемма.
Комната одноместная. Обустроился, как сумел.
…страшно, Катя, на каторге. Но я не плачу. Хотя вот слева живет мужчина. Он с флота, у него есть тельняжка, шерсть на животе и якорь венчает предплечье – вот он часто плачет. У нас стенки тонкие, мне все слышно. Инну поминает, как Бога, и стонет. В последний раз я деликатно кашлянул, и теперь стыдно – он продолжает свое дело, но хрипит, рыдания его раздирают, а он крепится и прикусывает запястье; не шумит.
А шуметь, может, и лучше. Варфаламей Александрович говорит, что крик прочищает легкие. Вчера ночью он мне много чего рассказал. Но он все об урологии, тебе, Катя, скучно будет – а нам и урология, как сказка, когда всюду тихо, всюду тесно, и только моряк ГРОМКО кусает себе руки. Вот я теперь и знаю много умных вещей – приедешь, расскажу, если спросишь. Да-да, Варфаламей обрадовал, что посещение у нас свободное – первые девять дней карантин, покуда тело к каторге не привыкнет, а потом приходи, как соскучишься. Меня только из комнаты не выпустят, но мы и через дверь с тобой, правда? Ты главное приходи, не забывай, здесь забытым очень тяжело. Очень-очень тяжело, ты приходи.
Ты приходи ко мне главное. И Лешка, подрастет, обязательно пусть приходит.

Зыбкая ночь. Первая, когда я могу дышать, и кашля больше нет. Слышно, как за нашими стенами ветер, и громко стучит колесами поезд. Когда везли, мне по сторонам смотреть некогда было, вот теперь по звуку и хочу определить – в какой стороне дом. Буду лежать и смотреть туда, и силится сквозь стену увидеть твои очертания; тебя на кухне, Лешку – как он держать голову учится, ходить и “Р” выговаривать; родную пятиэтажку представлять буду.
Ты как приедешь, ты скажи где я. Где эта каторга, и где дом – куда мне смотреть, и молиться на какую сторону.

Проснулся. А вроде и не спал. Варфаламей стучит: Ты рыдаешь, спать не могу!?
- Я, - признаюсь. Но я тихонько буду, вы не волнуйтесь.
Он молчит. Представляю, как врач переворачивается на другой бок; слышу, как скрипит под ним пол – каторга старая, дряхлая, но она не умрет от старости, она нас переживет – и врача, и меня, и морячка – всех нас. Но мы можем мечтать, чтобы она треснула; лопнула – никому и никогда так яростно я не желал смерти. Чтобы целых четыре дня потратить на это желание.
Всего четыре дня… Варфаламей пятый год в своей комнате. А у меня, Катя, и четыре дня заняли полжизни, хотя ничего страшного и не было. Ворочаюсь четыре дня, никогда так много не лежал, не думал и не ворочался, как тут. И по поездам время не отмерял. Полюбил этот звук: поезд шумит гулко, по земле его рокот достигает каторги, и как бы сотрясает ее, и нас внутри; это приятно вздрагивать вместе с поездом и представлять, что он уносит нас… куда угодно.
- Доктор? Спите? Не спите… вы не спите, слышно.
- Слышно, - он даже не удивляется, что слышно. Ведь тут очень тонкие стены, и за четыре дня понимаешь по дыханию соседа, где его сон, где его слезы, где мысли, а где нервные движения в такт поезда.
- А Катя придет?
- Придет. Если захочет, то придет.
- И все будет хорошо?
- Будет. Каторга – разве это страшно?
- Совсем нет, - говорю ему я. Не верю и он не верит. – А у меня скоро сын родится. Мы его Лешей назовем. Он, как думаете, брюнетом будет?
- А ты-то брюнет?
- Я да. – это почти гордость. На каторге мы забываем все вплоть до запаха собственного тела. На каторге без зеркал, помнить о цвете своих волос – это очень важно.
- Значит, и Леха твой брюнет будет.
- Хорошо. Брюнет – это хорошо. Брюнет – это ведь… - я слышу, как у меня сотрясается глотка. Глаза тоже уже мокрые. – это… хорошо?
- Хорошо. Не плачь.
- Не буду… я вообще не… мужчина же… - слава Богу, что поезд настиг нас, и его шум все затмевает. Глотка у меня такая напряженная, глаза болят; на щеках мокрые следы.

Катюнь, ну как там? Леха все такой же драчун? Ты подержись за животик дважды: за меня и за себя. А потом скажи – дерется? Он ведь дерется… я слышу. Мне поезд вчера рассказал, что дерется, еще как дерется.

Инна-Инна-Инна, ну как и ну почему? – я знаю историю моего соседа. Мы с ним ни разу не общались, а я все знаю. Он так протяжно во сне шепчет, что якорь ему в глотку, и три киля под задницу, Морскому Дьяволу прошлое, Инна, я забываю тебя… и через девять секунд по новой – Инна-Инна-Инна.

На десятый день что-то в моей комнате поменялось. Невидимый по обычаю воздух стал плотным, душным и горячим; я видел, как он колеблется. Пахло цветами: душные-душные астры. Астры всегда напоминают о сентябре; через семь лет Леха тоже понесет астры в школу. Школа у нас рядом с домом. Старенькая, там еще я учился.
- Варфаламей, чем пахнет?
- Катя твоя приходила… а ты спал.
- Спал? – я хлопаю губами. У меня большие губы, некрасивые. – Спал, да? Что ты брешешь? Ну что ты брешешь мне?!
- Подлость такая. На каторге такое часто. Мы спим, а к нам приходят. Я не брешу, слышал твою Катю.
- Ну и что же она говорила, раз слышал? НУ?!
- Что любит тебя, - врач тяжело вертится в своей комнате. Ему этот разговор неприятен. Он любит молчание: один раз сказал, что без соседа ему и вовсе было лучше. Я молчал на это два часа, потом не выдержал.
- Брешешь, - я улыбаюсь. – Катя такого никогда не говорит, ага? Выкусил?
- Ну что ты, а? Как маленький… сказала, что “Толик, форточка” – не знаю, что это значит. Но сказано было, как признание в любви. И цветов тебе принесла. Не хнычь, противно уже слышать, как у тебя горло дребезжит. Хорошо хоть не вижу твоих слез. Ну что? Что ты замолк? Решил набрать много воздуха и задохнуться? Не выйдет… не выйдет у тебя ничего.
- А ты пытался?
- Пытался.
Астры. Сентябрь. Астры очень красные. У Кати в комнате стояли астры. В банальной вазочке; вазочка была очень банальной для этих цветов. Она ставит астры в банальную вазочку, будто не любит меня. Я так ей и говорю – у меня все всегда прямо и просто. Обзывает меня дураком, а потом просит форточку закрыть. Мол, холодно.
Я закрыл.
Так у нас с тех пор и пошло…
- Варфаламей?
- Я сплю.
- Ты не спишь… почему цветы?
- На каторге мало цветов. И разве тебе не нравится?
- Мне никогда не дарили цветы.
- Почему?
- Мужчинам их не дарят!
- Сегодня подарили. Значит, каторга лишила тебя даже мужества.
Грохот поезда. Я думаю: потолок весь в тенях, трещины на старой древесине будто рыболовная сеть, и тени, запутавшиеся в ней, это рыбы. Большие, маленькие рыбы. Если я буду шевелить пальцами, могу спасти их из вязких трещин; глубоких, тонких и широких трещин. Я занят тем, что спасаю тени своих пальцев из западни.
Каторга – время для игр.
- Варфаламей? Когда она придет снова?
- Когда захочет…
- А почему к тебе не ходят?
- Не хотят. Слышал, что каторга нагоняет на людей страх. Твоя не боится, а моя – да. И старая уже. Пенсия маленькая, денег на цветы нету. А другое на каторге запрещено.
- Плачешь? – поражен я.
- Нет. Я занят.
- Чем же?
- Пытаюсь нацарапать на полу ее портрет.
- Варфаламей, а как ее зовут?
- Нина. Ниной зовут. Хватит вопросов, Нина очень трепетно относится к бровям. Если сейчас я ошибусь, бровь будет испорчена, Нина будет ругаться… она, когда ругается, краснеет. Почему-то краснеет пятнами. Одно на носу, другое на лбу. А еще у нее на подбородке родинка меняет цвет. А я… люблю ее пятна, безумно?
- Ты плачешь.

Мне не верилось несколько дней, что ты здесь была. А я не спросил, как он, как он растет, и как он чувствует себя, как чувствуешь себя ты. И сильно ли тебе страшно, что твой муж здесь, а ты смотришь людям в глаза, и те говорят: Нам так жаль…
Мне не верилось в это.

На каторге страшный сквозняк.

Мы не разговаривали с доктором несколько дней. Когда он закончил портрет своей Нины, то позвал меня.
- Ко мне приходил мой студент, - гордо сказал он. – Не зря я ему пятерки ставил, смелый мальчик, не боится каторги.
- А мы с Катей в общежитии познакомились. Тоже были студентами… А почему ты здесь?
- А почему ты здесь?
Я замялся. У меня задрожали руки; по их отражению в трещинах я увидел, как сильно они ходят ходуном. Варфаламей хохотнул – впервые на моей памяти и сказал: “Видишь, сам ответил на все вопросы. Никогда больше не спрашивай, почему кто-то из нас здесь. Мы просто здесь, вот и все. Прошлое не имеет смысла”

Последний поезд уходит в 1:36, а потом трехчасовой перерыв. В это время мне всегда не спится. Варфаламей всегда храпит, моряк зовет Инну. В остальном полная тишина. Но сегодня я слышал, как кто-то ходит по каторге. Каторга отзывается под его ботинками тихими старыми стонами.
Я прислушался. Кто-то остановился у моей комнаты, потрогал дверь, затем направился дальше. Хрустнул зябкий замок, скрипнули петли.
- Инна, двенадцать тысяч морских чертей?
Моряк приглушенно дышал. Я слышал сбитый ритм его сердца. Так же я знал, что он смотрит на своего гостя, и вместе с ним я гадал, кто он.

В 4:38 первый утренний поезд. Он проносится мимо каторги на такой скорости, что сразу понятно – боится. Я называю его “трусливым поездом”, его гул начинает утро. Ворочается Варфаламей Александрович Ядровик, и недовольно зевает.
Я стучу ему.
- Ну чего тебе?
- Здесь вчера кто-то был…
- Это Иеремия. Он комендант. Скоро и к тебе придет.
- Комендант?
- Да, комендант. У него есть все ключи. Скучная жизнь коменданта заставляет его искать развлечения в нашем обществе. Не бойся, он нормальный, совсем не страшный, хотя хочет таким казаться.
- Он и к тебе приходил?
- Приходил. Но у нас не заладилось общение.
- Почему?
- Я люблю молчание.
- А со мной говоришь… - я прижимаюсь к левой стене комнаты. Мне хочется узнать, каково моряку после прихода Иеремии. Но тот молчит. – Почему ты разговариваешь со мной, Варфаламей?
- Ну… мы не видим друг друга. Нас разделяет стенка. А комендант любит смотреть в глаза. Он знает наши дела, знает, почему мы здесь. У него взгляд, будто проходит насквозь. Мне не нравится, когда на меня смотрят. И не нравится, когда они знают обо мне почти все.
- И только?
- Ты похож на моего сына.
- Ты меня не видел!
- Я слышу твой голос. Я знаю, что ты брюнет. Этого достаточно.
Мы долго-долго молчим. А потом, наконец, я спрашиваю, ожидая, что Варфаламей Александрович уйдет от ответа:
- Почему он не приходит к тебе? Твой сын.
- Вырос. Зачем взрослому мальчику отец-каторжник? Он не видел меня пять лет, за это время из его сердца выветрилась первая любовь, вторая любовь, а может и третья – зачем ему отец?
- А…
- Нет! – перебивает врач. – Хватит! – потом, слегка успокоившись, он говорит. – Я не могу знать, почему он не приходит. Раз он не приходит, значит я не могу спросить, почему он не делает этого. Верно?
- Это грустно.
- Все хорошо… скажи, а если бы твоего отца посадили, ты бы приходил к нему?
- Приходил бы.
- И как долго? Как долго ты бы ходил сюда, смотрел на закрытую дверь и жил с мыслью, что в этом нет никакого смысла? Ведь смысла нет – смотреть на дверь, даже зная, что за ней твой отец. Как долго ты бы жил с этим?
- Я…
- Я знаю, что ты не знаешь.

Катя, наверное, тебе сейчас совсем не до меня. Леха уже почти, уже почти родился. Я тут подумал, может ему не говорить правду обо мне? Чтобы он вслед за сыном Варфаламея жил будущим, а не терся с цветами у дверей каторги?
Я переживу, Катя, если и ты забудешь.
Я переживу ради тебя. Ты будешь жить, и я буду жить. Стены каторги такие дряхлы, такие… пахнущие старым деревом. Зачем Леше об этом знать? И зачем ходить к пожизненно осужденному на старое дерево; почти сумасшедшему, считающему дни по расписанию поездов.
Нет, я не плачу.
Уже разучился.

Мы с Варфаламеем Александровичем ждали, когда ко мне придет Иеремия. Врачу было интересно, как пройдет наше знакомство; а меня всего потрясывало от желания выйти из комнаты. Я клялся, что буду общаться с кем угодно, лишь бы выйти из этой чертовой комнаты. Врач смеялся надо мной, и шутил, что Иеремия не подходит под описание “кто угодно”, и что скоро я, как каждый, предпочту комнату его обществу.
Я знал, что он ошибается. Знал, как каждый знал о себе, что являюсь особенным.
Я найду его общение интересным. Я найду его общение каким угодно, лишь бы пространство каторги раздвинулось за пределы моей комнаты.
- Как там, снаружи? Как?
- А ты уже забыл? – врач улыбается. Слышно, как растягиваются в улыбке его губы.
- Ну, помню, конечно, но это было так давно.
- Двадцать четыре дня назад. У тебя это было двадцать четыре дня назад.
- Значит, - я расстроен, - Леха еще не родился. А! А скажи, если я подружусь с Иеремией, он устроит мне свидание с Катей? Так, чтобы не разговаривать через дверь?
- А она придет, твоя Катя?
- Придет! Так скажи, он устроит?
- Он, может, и устроит, но…
- Но?!
- Но ты не подружишься с ним.
- Я подружусь. Я клянусь тебе, подружусь.
- Попробуй.
Дни тянулись очень медленно. Даже раньше, до этого страстного ожидания, время от одного “трусливого поезда” до другого длилось несколько лет. Сейчас же столетия проходили между одним его громыхающим рывком мимо каторги и другим. Иеремия дважды проходил мимо моей комнаты, и дважды проходил мимо, чтобы скоротать ночь в компании какого-то иного заключенного.
Я ненавидел тех, чью компанию он выбирал, этот незнакомый мне комендант.
Я желал им всего скверного.
- Варфаламей, а что, если он не придет? Что, если я ему не интересен?
- Он придет, - уверен врач.
- Почему?
- Потому что он до безумия боится одиночества. Он сам мне это сказал.
- Но на каторге…
- Хочешь сказать, что здесь много народу? Да, много, но мало кто способен провести с комендантом много времени. Почти вся каторга его игнорирует. Этим мы выражаем единственное наше право: право на молчание.
- Я хочу! Я хочу поговорить с ним. Так почему он тянет?
- Может, изучает твое дело.
- Эх… А какой он?
- Холодный. Боящийся всех людей, затюканный и добитый каторгой, полностью пропахший ею до самых костей. Но настолько одинокий и запуганный молчанием, что готов принять общество любого желающего. Он придет за тобой, не бойся. Просто ему нужно время, чтобы изучить твое дело. Иеремия боится неизвестности. Запомни одно: этот человек покажется тебе почти Богом, но на самом деле он пуст.
- Тебе стало с ним скучно?
- Мне стало с ним противно от понимания – каким сделает меня каторга через пятнадцать лет. Иеремия сидит здесь двадцать один год, и в нем не осталось ничего своего. Помни, что каждое сказанное им слово – это слова каторги.

Теперь я ждал его с еще большим усердием. До того жарко ждал, что становилось страшно – никогда прежде я так не ждал Катю: ни до, ни до вовремя каторги; и никогда ничего я не желал так сильно, как прихода этого таинственного Иеремии.
В этом ожидании проходили мои дни и ночи. Тихие ночи с 1:37 и до “трусливого поезда”. Но его все не было и не было. Наверное, мое дело его отпугнуло или…
…я понял, что что-то не так. Вроде бы, все так же ветер бьется о бараки; Варфаламей Александрович спит. Что-то изменилось.
Когда я понял, что именно, то стал звать врача. Тот проснулся и недовольно стал жаловаться, что теперь у него вспухнут вены под глазами.
- Моряк молчит, - ответил я ему. – Только сейчас понял. Очень тихо.
- Боишься тишины?
- Боюсь изменений, - на каторге очень страшно, если что-то случается. Со мной еще ни разу ничего не случалось, но я кровью и костями ощущал, что любое изменение – это страшно. Каторга – огромное животное с нами, ее внутренностями, и любое изменение затрагивает каждого из нас.
- Наверное, он умер, - предположил Варфаламей.
- Умер?
- Да. Такое бывает, ты не знал? Каторга ведь и создана, чтобы мы медленно умирали в ее стенах.
- Умер… он умер.
- Умер, - тихо повторил я.
- Думаю, что так.
- И где он теперь?
- На небе. Если не верить в это, то каторга уничтожит.
- Что ты имеешь ввиду?
- Если не верить, что каждый каторжник отправляется в Рай, как находиться здесь и ждать своей смерти? Я пришел к этому, когда понял… что мы здесь навсегда.
- Навсегда.
- Попугай!
- Обзываешься? – я был испуган его словами. Может, я никогда раньше и не думал, что умру. Хотя… когда-то я не думал, что могу оказаться на каторге. Я слышал о ней, как о страшном слове, страшном месте, где сидят люди. ДРУГИЕ ЛЮДИ.
- Спи.
- А вдруг я умру во сне, как он?
- Тогда ты узнаешь, попадают ли каторжники в рай, - расхохотался Варфаламей.
- А если не попадают?
- Тогда не говори мне об этом. Я не хочу знать правду.

Я прислушиваюсь к моряку. Мне почему-то кажется, что каторга даже не удосужилась его похоронить. Он все еще там, за стеной. Теперь от этой стены веет холодом, и мне постоянно чудится, что я слышу ЕГО. Моряка. То, как в нем заводятся черви, как медленно и тщательно они гложут его.
Моряк исчезнет и появится просто безымянная плоть в минуту, когда съедят якорь с его предплечья.

- Варфаламей, спишь?
- Нет. Рисую своего сына. Скажи, у тебя нос с горбиной?
- Зачем тебе?
- За пять лет придумал теорию: характер человека зависит от формы его носа. Так что, с горбиной?
- Нет.
- Тогда есть шанс, что ты будешь навещать своего отца-каторжника, - он смеется. Смех у него утробный и шумный; жутковатый.
- Скажи, а моряк еще там, лежит в своей комнате?
- А куда ему деться? Ты боишься мертвецов?
- Не знаю, боюсь ли. Но мне неприятно, что он еще там, - сознаюсь я. – Почему его не похоронят?
- Когда я выходил из комнаты, то не видел никакого кладбища. Думаю, что его просто нет. Поэтому каторга медленно переваривает тела, вот и все. Но… я был так занят побегом, что мог просто и не заметить кладбище, - лениво отвечает врач. Я начинаю понимать его, исписавшего всю свою комнату портретами, ведь с каждым днем заключения, я тоже желаю говорить все меньше.
Но сейчас я ожил, перешел на крик:
- Ты пытался сбежать?!
- Пытался. Иеремия разрешил.
- ЧТО?
- Он сказал, что если я хочу, могу сбежать.
- Тогда почему ты здесь?
- А куда бежать?
- К Нине, конечно! К сыну!
- Зачем? Если они не приходят ко мне, разве это не значит, что и моего возвращения они не желают? Да я и привык. Эта комната такая… более родная, чем Нина.
- Страшно звучит.
- Страшно. Но ведь и ты все меньше вспоминаешь Катю. Она уже родила?
- Да… должна бы.
- Вот, что и следовало доказать – тебе почти нет разницы. Каторга съела тебя. И ты тоже не хочешь никуда бежать.
- Я хочу!
- Тогда подожди Иеремию. Он всем предлагает побег. Но почему-то никто не сбежал.
- Я не понимаю этого! – мое дыхание становится, как аромат астры. Жарким и душным. Я задыхаюсь от мощи собственного дыхания; от того, с каким возбужденным ревом воздух рвется из легких к поверхности.
- Понимаешь, - смеется Варфаламей. – Ты, как и все, понимаешь, что от каторги сбежать нельзя. Это ведь не ты заключен в нее, а ее заключили в твое тело. И в мое тело. И в тело того моряка, о котором ты спрашиваешь. А в теле Иеремии нет уже давно никакого Иеремии, есть только каторга-каторга-каторга…
- Я сбегу.
- Сбеги, - разрешает он и возвращается к своим будничным занятиям: вырезанием ногтем по дереву. Когда у Варфаламея кончились воспоминания о близких, он выточил карту своего НИИ урологии, и признался мне вчера, что это - его самое лучшее творение.

Мы ждали долго. Мимо проехало много “трусливых поездов” – ни один из них даже не подумал притормозить возле каторги. Но мы продолжали ждать. Варфаламей ждал вместе со мной – ему было любопытно, сбегу ли я или останусь.
В ночь, когда пришел Иеремия, он спросил:
- Анатолий, можно? Скажи… помнишь, что я тебе говорил, будто ты похож на моего сына?
- Помню, конечно.
- А если ты сбежишь, разве не поступишь, как он? Оставишь меня здесь и забудешь. Может, все же, и у тебя нос с этой ужасной горбинкой? Может так?
Я хотел ему ответить, но тут в моей двери провернулся ключ. Он хрустел и был похож на рыбные косточки, которые попали на зуб; и вот открылась дверь. Я увидел, что за ней густая и яркая темнота. В небе не было звезд, только темнота; будоражащая ночь за моей дверью не дала мне ответить старому врачу, я рванул вперед, пока Иеремия не подумал, что я не хочу свободу; я кинулся к ней, как к женщине, как стоило бы бросаться к Кате – но нет, каторжная ночь была любима мною сильнее, чем жена.
Я вырвался из своей западни, и дверь за мной закрылась. Тяжело вздохнул Варфаламей. Я не обратил на это внимания и протянул вперед руки. Я хотел знать, что они могут тянуться куда угодно и не находить дряхлых каторжных стен. Щупал воздух и не верил, что он существует. Что существует ночь, и это существо перед мной тоже.
Оно могло существовать и существовало исключительно в пределах каторги: высокий, с подобранными ребрами и спрятанным под робой телом. Одежда коменданта была черной и пряталась от моего взгляда в бархате ночи; одежда коменданта тоже была из бархата. Над тугим воротом начинался его острый подбородок. Он единственный во всем лице Иеремии был красивым. Остальное напомнило мне стены моей комнаты; все его лицо было изрезано глубокими шрамами. Они ползли по от разрезанной верхней губы, через нос, к левому вытекшему глазу.
Комендант поднял руку и прикрыл слепую глазницу, как бы стесняясь ее, и я увидел обезображенную кисть. Она была тонкой и сломанной. Фаланги у Иеремии раздулись, и кожа на них была грубой, похожей на шифер.
- Привет, - через силу произнес он. Его заячья губа дернулась; ему не хватало рук, чтобы прикрыть от меня все свои шрамы, а каждого из них он стеснялся до боли, до физической жестокой боли. Это слово далось ему тяжело, но я сделал вид, что не вижу его шрамов, обожженной лысины и похожих на жесткую собачью шерсть бакенбард.
- Хочешь… пройтись? – предложил Иеремия.
Я дышал воздухом. Это уже было волшебством.
Земля каторги была сырой. Под нашими ногами она разваливалась, а в оставленные ботинками Иеремии ямки натекала вода.
- Давай поговорим? – его здоровый глаз дернулся. Он замялся. – Я не умею знакомится. Ты ведь знаешь, как меня зовут, а я знаю, как тебя. С чего начинают? Мне спросить, как у тебя дела? Так я знаю, что у каторжников всегда все хорошо. Я тоже каторжник, значит, и у меня тоже все хорошо. Может, ты начнешь?
- Да. Конечно! Что это такое? – я указал на большой каменный дом. Он отличался от жилищ других каторжников.
- А, это… ну, дом.
- Почему он отличается от других?
- Потому что даже на каторге мы не равны. Каторга хочет есть и пить, а значит, она готова смягчить жизнь богатым. Но это только видимость – в этом богатом доме каторги не меньше, чем в твоем. Здесь живет Соня. Соня была певицей, но на каторге потеряла голос. А ты… я читал твое дело, может расскажешь, почему ты здесь?
Мы вплотную подошли к дому певицы. Тут была большая лестница, и даже были статуи атлантов. У их ног стояли пустые чаши. Даже если в этих чашах когда-то и наливали что-то, каторга начисто вылизала это своим языком. Отсюда, от этой лестницы и этого дома, я мог разглядеть ограду каторги. Она начиналась после куска плодородной земли. Сейчас, осенью, земля была голой и темной.
- Расскажу, - я знал, что мне нужно подружиться с Иеремией. С этим странным… человеком. Я знал, что другие каторжники отказывали ему в обществе отнюдь не из-за внешности. В его словах иногда проскальзывали такие жестокие нотки, что мне тоже становилось жутко. Но свобода стоила страха. – Мы гуляли с моей женой… она была беременна.
- Она была красивая?
- Она и сейчас красивая!
- Нет, после родов женщины не такие красивые, - губы Иеремии дернулись. Сквозь их уродство я увидел его зубы. Они выглядели странным на фоне его грунтово-желтой кожи, и казалось, что он заострил их; или что каторга заострила их.
- Красивая. Катя была красивая. Я не видел ее после той ночи. Но думаю, что сейчас она тоже красивая.
- Ты говоришь холодно. Разлюбил, - уверенно сказал комендант. – Так что было той ночью?
- Мы шли от магазина, - я не стал опровергать его слова. Зная, что нужно любыми способами вызвать его доверие, я соглашался на все. – Там было четверо парней. У одного был нож. И я это… ну, ты понял?
- Да. Получил за это пожизненное на каторге. Мне не грустно, прости.
Я посмотрел на него с удивлением. Иеремия поймал мой взгляд и снова улыбнулся:
- Мне безразлична Катя. И мне безразлично безразлична ли она тебе. Я спросил просто… так. Хорошо, чем ты увлекаешься?
- Ничем.
- А я увлекаюсь каторгой. Ее архитектура… посмотри по сторонам. Она выглядит совсем не такой, как в других местах. Это что-то очень чудесное. Люди отстроили ее для других, отличных от себя, для тех, кого они перестали считать людьми. И мне потребовалось двадцать лет, чтобы полюбить это место. Но тебе, я вижу, не нравится.
- Нравится.
- Ты врешь. Тебе кажется, что это место пустынно.
- Просто думаю, почему здесь нет стражи.
- А зачем стража? Разве кто-то хочет сбежать? – удивился Иеремия. – А, может, ты хочешь? Тебе отдать ключ?
- Нет… спасибо, - осторожно ответил я.
- Нет! Правда, возьми! Мне не жалко. Мне не нужен твой ключ, бери его, хочешь? – Иеремия потянулся к карману. Судорожно и звеня им, стал искать в нем нужный ключ. Затем протянул его мне. Большой, бронзовый, с биркой “Е-167/43” Он тряс им перед моим носом, пока я не взял его.
- Я так и знал, - заявил он. – что ты мне врешь. Тебе был нужен только ключ. Ну, теперь он твой. Завтра утром я сделаю вид, что сплю. А ты можешь выбраться из своей комнаты. Но только ворота, что нам делать с воротами?
- С воротами?
- С ними. Ты только погляди! – он повел меня мимо дома Сони, и мы свернули у большой ямы, в которой до краев была налита грязная и цветущая вода. Мы подошли очень близко к ограде каторги, и пошли вдоль нее, пока Иеремия не указал мне на тонкие кованные ворота. – У меня нет от них ключа, как же ты пересечешь их?
Ворота едва доходили мне до шеи. Я усмехнулся.
- Перелезу.
- Перелезешь? – комендант удивился. – Что значит, ты перелезешь?
- Ну… просто перелезу.
- Ты хочешь сказать, что просто возьмешь и перелезешь через них?
- Да.
- А что же делать с опекунами? – Иеремия показал мне на две статуи, стоящие возле ворот. Это были маленькие бульдоги. Они были серыми, с выцветшими глазами. – Ты ведь не думаешь, что через них так легко перелезть, верно?
Я смотрел, как возбужденно горит глаз Иеремии. Мне стало страшно от его улыбки. Заячья губа то и дело дергалась, обнажая зубы.
- Это просто…
- Просто опекуны, ты прав, Анатолий. Ты совершенно прав. Но иногда случаются казусы. Ты можешь случайно оцарапаться, и тогда они учуют запах крови. И если так будет, ты не сможешь просто взять и перелезть через ограду. Понимаешь?
- Нет.
- Боишься меня?
- Да.
- Честно… мне нравится. Мало кто так честно говорит мне честности, - Иеремия растянулся в улыбке. Мне показалось, что у него сейчас пойдут трещинами щеки от радости. Он достал из кармана другой ключ и провел им по своей ладони. Он блаженно зажмурился, когда ключ разрезал кожу, и выступила кровь. – Ключи на каторге острые, всегда есть опасность обрезаться. А если каторга почует кровь – дело худо…
Я отшатнулся в сторону, когда Иеремия встал на колени перед серыми бульдогами. Он протянул им в доверительном жесте свою испачканную кровью ладонь. Мне казалось, что в ночной темноте зрение подводит: собака двигались; они оставались на месте, но двигались; Иеремия вытер руку о их морды, а затем поднялся и повернулся ко мне.
- Ты выглядишь так, будто впервые узнал, что каторга не одобрит твой побег.
Я промолчал. И тогда он предложил продолжить прогулку.

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 02 май 2011, 05:01 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
- Все так и было, как он сказал! – возбужденно рассказывал я Варфаламею на следующую ночь. – Так, как он и сказал, представляешь?! Я так волновался! Проклятье, я так волновался, ведь день крутил этот ключ в руках. Я знал, что освобожусь! Знал, я знал это. Я выбрался из комнаты… думал, что Иеремия где-то рядом, что он обманывает меня. Но каторга была пуста. Я шел к каменному дому Сони. Я запомнил его, я шел на этих атлантов, использовал их, как ориентир. И! Я поскользнулся, ключ выпал из рук… было, ночью ключ было очень плохо видно.
Старый уролог молчал. Я слышал его тяжелое дыхание и тяжелые удары сердца. Они, как набат, это удивляло, но я продолжал рассказывать, не обращая на биение колокола никакого внимания:
- Земля сырая. Ключ почти утонул. Но я подцепил его… и побежал к воротам. Ключ был горячим, он обжигал руку. Я смотрел на ворота, там, за ними, маленький лесок, и я уже видел железную дорогу. Если пойти по ней, то можно выбрести на ближайшую станцию. Осталось только перелезть через забор. С опаской я смотрел на каменных собак. Они не шевелились. Вцепившись в створки, я полез вверх, и тут соскользнул в грязь. Я лежал и смеялся над собой – надо же быть таким недотепой. А потом мне очень холодно и жутко… сырая земля промочила рубашку, тут еще тучи разошлись и луна скользнула по воротам. Те блестели и там, где я полз, были следы крови. Я посмотрел на руку, и понял, что она разрезана. Ключ… ключ порезал меня. Я лежал, собаки смотрели, собаки шевелили глазами, потом я бежал назад, думал, что они гоняться, но не гнались, спрятался в комнату, думал, что что-то будет, ничего не было. И рука уже почти зажила! Как тебе?!
Он молчал.
- Варфаламей? Ты слышишь?
- Зачем? – тихо спросил он.
- Случайно! Как Иеремия сказал, так и вышло! Ключ был острым.
- Зачем ты говоришь это? Знаешь, что земля каторги скользкая и слышит все, но говоришь. Из тебя вытекли с кровью мысли, мозг и сознание? О… дурак.
- Что ты такое говоришь? Завтра я снова сбегу. Клянусь, рана заросла.
- И вновь порежешься… вновь.
- Я сбегу отсюда!
- Сбежишь, - пообещал врач. – Но вначале уплатишь дань каторге.
- Что?
- Ничего. Можно пытаться сбежать, но нельзя трепать языком. Будет день, будет дань, потом побег… Нина не пришла. Нина так и не пришла. Пенсия маленькая, не на что покупать цветы. А мне нравятся гортензии. Странно, когда мужчине нравятся гортензии?
- Эээ… нет, это нормально.
- Но тебе не нравятся. А мне – да. Но Нина так и не пришла ко мне. Она была только один раз. Пять лет назад. Сказала, что на рынке были только гортензии. С тех пор я их и полюбил. А мой сын придти не успел. И больше никаких цветов. Понимаешь?
- Нет.
- Будет день, будет дань, будет понимание.
- Ты плачешь?
- Я плачу. Отстань от меня, глупый.
Мы остались в тишине. Его слезы были немы, они не имели ртов и не кричали. Но я знал, что он плачет. Когда Варфаламей плачет, он почти перестает дышать. Слезы для него – маленькая смерть.

Я пытался поговорить с ним весь день, но врач отвечал мне молчанием.
- Ты обижен? – спрашивал я, но он не отвечал.
Ночью я снова решил бежать.
Аккуратно держа ключ, я открыл дверь. Та предательски громко хрустела. Наконец, она открылась, и снова я выполз в ночь. Сейчас воздух уже не пьянил сознание так, как в первый раз. Я шел по каторжной зыбкой земле, мимо бараков и комнат других людей.
С особой опаской я шел мимо подвала, где жил Иеремия. Оттуда слышалась тихая заунывная музыка и долетал тусклый свет ночника. Наверное, комендант читал.
Я тихо шел по этой земле. В некоторых домах разговаривали заключенные. Когда я приближался, они замолкали, думая, что я – это Иеремия. Все они хранили с комендантом мертвое молчание, а мне было интересно, многим ли из них он отдал ключи от комнат.
- Всем, - раздался громкий голос. Я дернулся, но бежать было некуда. Переломанные пальцы коменданта сжали мое плечо. Пытаясь вырваться, я узнал, что его сила в разы превосходит мою. Иеремия нагнулся и прошептал мне на ухо. – Я отдал каждому его личный ключ. У меня остались только ключи ушедших и еще не пришедших на каторгу.
- Черт!
- Что-то не так, Анатолий?
Я разжал ладонь и показал ему, что вновь порезался о острые зубчики ключа.
- Бывает. Если хочешь, я смажу рану.
- Нет, не нужно.
- Ты так холоден со мной, будто это я виновен, что ты не сумел бежать… - он отпустил мое плечо и посмотрел в небо. – А знаешь, я ведь тоже не смог. Но это было давно. Комендант отдал мне мой ключ, и я был самонадеян.
- Был другой комендант?
- Был. Его забрал небесный водоворот.
- Небесный водоворот?
- Почему столько вопросов? Просто посмотри вверх, - я посмотрел и понял, на что любовался Иеремия. Там, в небе, тучи превратились в гладко отполированную воронку. Она закручивала в себя грачей, и те с криком вращались по кругу. – Сегодня каторга слегка опустела…
- Что?
- Водоворот, - пояснил комендант. – Потерявший надежду ушел в водоворот. Я знаю, кто это. И ты знаешь, кто он. Кто сегодня потерял надежду, Анатолий, ты ведь знаешь?
- Знаю, - сквозь зубы прошипел я, а потом ринулся вперед. Я бежал быстро, будто хотел убежать от неизбежного. Иеремия смеялся мне вслед. Его хохот догонял меня и заставлял мчаться быстрее, еще быстрее и еще-еще быстрее возможного.
В нашем бараке я перевел дыхание. Дойдя до двери Варфаламея, я выбил ее ногой и влетел внутрь. Здесь было темно и тесно. Старик лежал на полу, вцепившись в него ногтями. Всюду на стенах были вырезанные картины, но теперь – сегодня – он разорвал их руками, разрывая и свои руки о доски, поэтому все было в крови.
Я нагнулся к нему, и повернул к себе лицом. Закрыл мертвому глаза.
- Зачем ты лишил его надежды? – спросил Иеремия. Он стоял за моей спиной и ждал, пока я сложу покойнику руки на груди в прощальном жесте. Попытаюсь натереть эти мертвы ладони и вдохнуть в них тепло.
- Я ничего не делал!
- Ты трепал языком.
- Я…
- Когда закончишь с ним, выйди на улицу. Тебя ждет наказание.
- А что будет с ним?
- А что может быть с ним?
- Он останется здесь?
- Да, только если ты не достаточно голоден, Анатолий, чтобы пустить его в пищу.
- Его нужно похоронить, - прошептал я, и комендант вновь рассмеялся своим жестоким смехом.
- Не нужно. Каторга не любит, когда нарушают старые обычаи. В общем, я жду тебя на улице. И запомни, что не стоит давить людям на больные мозоли – иногда эта боль может остановить их сердца… понимаешь?
- Нет.
- Тогда считай, что я заинтриговал тебя. Когда придешь платить дань, все поймешь. Это я обещаю.

Я не знаю, сколько провел в этой комнате времени. Глядя, как разлагается мой… новый отец? я перестал считать его, это чертово время. Если судить по нему по этапах разложения Варфаламея, мой Леха уже должен был научиться ходить.
Наконец, я вышел на улицу, и увидел, что повсюду лежит снег. Он громко хрустел подо мной, он светился и отражал острый куцый месяц. Мои шаги уводили меня все дальше от барака, и вели к большому каменному столбу, который являлся сердцем и центром каторги. Тут меня ждал Иеремия. Он читал газеты, изредка сдувая с ее страниц снежинки.
- Пришел, - понимающе сказал он. – Все приходят. Почему-то все ходят убежать, а потом, не сбежав, приходят. Почему?
- Совесть, может?
- Нет. Любопытство.
- Чего ты от меня хотел? – перестал ли я бояться коменданта? Нет, не перестал. Я стал испытывать к нему и к его мертвости отвращение, гнев, гадливость; стал испытывать к Иеремии то, что испытывали все каторжники к нему и заключенному в его теле духу каторги.
- Наказать тебя за болтливость.
- И в чем наказание?
- На твой выбор. Болезненное или правильное?
- Что такое правильно на каторге?
- Правильно, это если Катя придет, и Леша придет с ней, с ними внезапно может что-то случится. Может, конечно, и не случится. Могут даже и не придти, ведь за это время ты не получил ничего, кроме единственного букета астр. Но если придут, не могу сказать, что все с ними будет хорошо. Хотя каторга любит эту фразу – все будет хорошо. Но тебе… тебе ведь нет до нее дела?
- Есть.
- Упрямство. И это значит, что ты выбираешь второй путь?
- Да.
- Упрямство, - повторил Иеремия. – Понимаешь, что это неправильно, но продолжаешь упрямиться, почему?
- Потому что Нина больше не пришла… - громко сказал я. – Или она приходила?
- Приходила. Принесла букет гортензий. Когда она упала, цветы разбились. Их лепестки очень красиво смотрелись на каторжной земле. Каторга очень любит цветы, но в ней они почему-то не прорастают.
- Варфаламей ее ждал.
- Мне это безразлично, - губа Иеремии оставалась в покое. Я не видел сейчас его зубов, но без них он выглядел еще более жестоким и страшным. – Я просто выполняю работу коменданта. Если ты выбираешь боль, то, будь добр, расстегни рукав до локтя.
Я повиновался ему. В обратном не было смысла. Мы, он, я, каторга – были чем-то одним, и неповиновение стало бессмысленным.
Иеремия подошел вплотную, отложив газету и стал копаться в кармане. Сжав холодным пальцами мою руку, он долго изучал ее. Вздулись вены, на них падал снег и становилось больно от холода.
Наконец, комендант достал нож.
- Узнаешь? На нем еще осталась кровь… - короткий нож с синей рукояткой я с легкостью узнал.
- Откуда это у тебя?
- Приложено к твоему делу. Каторга помнит все. Ты готов к боли?
- Готов.
Он прикрыл своей единственный глаз; я прикрыл оба. Казалось, нам обоим одинаково больно и противно происходящее у обелиска. Иеремия без радости резал мне руку, я без криков принимал эту кару; дань каторге и оплату болтливости.
Когда все закончилось, я увидел, что он вырезал на моей руке: ГОСПОЖА-КАТОРГА, МОЯ НОВАЯ ЖЕНА.
Тогда я не стал кричать, не стал плакать или нервничать. Я просто спросил его:
- А что под твоим рукавом?
Он показал вырезанную надпись: БУДЬ ПРОКЛЯТА ХАЛАТНОСТЬ!
- И за что это? За побег?
- Нет. Я не помню. Это не важно. Пожалуйста, отдай мне свой ключ. Я не буду запирать твою дверь, но в символах свободы ты больше не нуждаешься.
- Не нуждаюсь.

- Какой он, этот Иеремия? – через несколько месяцев спросил меня новичок. Его поселили в комнату Варфаламея.
- Холодный.
- Эх, ты такой молчун, Толян!
- Да.
- А как думаешь, моя Настя придет?
- Если захочет, то придет, - отвечаю ему я. Этот мальчик мне нравится. Он похож на моего сына. Лешу я никогда не видел, но он похож: голосом, и тоже брюнет.
- А как скоро за мной придет Иеремия?
- Как только изучит твое дело.
Я слышу, как он дышит. Слышу, как плачет. И как приходит его вдова. Она кладет цветы у могилы, уходит. Запах фиалок наполняет каторгу. У нас весна. К концу мая Иеремия знакомится с моим соседом, отдает ему ключ, потом попытка побега, ключ режет его руку, и опекуны нашего кладбища не выпускают новичка на волю.
Он плачет, кричит…
- Тише! – приказываю я. – Тише. Не рассказывай ничего, нельзя.
- Ладно…

Этой ночью жарким летом я проводил в воронку мальчишку, похожего на моего сына. Его звали Ромой, он, как и я, подрался за свою жену со шпаной. Его ударили по голове, он умер, так волновался за Настю, что не смог сразу смирится со случившимся.
А что держит меня?
Я уже и не знаю, что держит меня. Вечность – она у каждого разная. Вечность – она, как человек. Имеет различную глубину и сроки. Мы пытаемся сбежать, разорвать ее, но терпим неудачу.
Каторга летом горькая. Пахнет везде выросшая сквозь заброшенные могилы полынь.
Я иду к склепу Сони. Еще одна попытка разорвать вечность. Заставить небесный водоворот посмотреть на меня.
Еще один мой сосед спросил, за что я здесь. Честно ответил, что пырнули в поддых ножом. За что? За какую-то бабу подрались. Не помню деталей.
Склеп Сони такой же, как раньше. Яркая летняя луна гуляет и бликует на его мраморе. Я трогаю облупившиеся пальцы атлантов. Они холодные. Очень холодные. Затем осматриваю чаши. Как и ранее, они пусты. Не очень тяжелые. Я поднимаю ее, взвешиваю на руке. Думаю, их веса хватит, чтобы разбить кому-нибудь висок.
В могиле Иеремии тихо играет музыка. Я спускаюсь по лестнице: она слегка присыпана землей, эта красивая и дорогая лестница. Внизу он стоит на коленках и вертит в руках часы. Брегет распахнут, и из него льется похожая на соловья песня. Спина коменданта выгнута бугром, позвонки выпирают сквозь единую на все четыре сезона робу.
Медленно он поворачивает шею. Смотрит на чашу в моих руках. Уголки его губ начинает медленно дрожать. Заходясь в смехе, он выглядит таким уродливым. Что-то в его лице отвратительно.
- Хочешь меня убить?
- Это бессмысленно? – тихо спрашиваю я.
- Бессмысленно.
Я понимаю, что в нем не так. Что в нем отлично от обычно холодного коменданта. Его лицо изменилось, как всегда изменяется лицо плачущего. И в нас рождается жалость при таком изменении в лицах родных, и такая жуткая гадливость при слезах постороннег.
Пустая глазница Иеремии гноилась. Здоровый глаз заплыл, повернувшись ко мне белком. Вся сущность коменданта сейчас рассматривала содержимое его черепа; я не интересовал его, и чаша в моих руках тоже.
- Посмотри… - шепчет он и протягивает мне часы.
Они застыли между полночью и тремя. Время “трусливого поезда” еще не настало.
- Самое частое время смерти. Как ты умер?
- Переверни часы.
Короткое слово “Папа” не дает ответа на мой вопрос.
- Откуда это у тебя?
- Украл из хранилища. Воспользовался служебным положением. Хочешь, украду твой нож?
- Не нужно. Что значат эти часы.
Иеремия всхлипнул. Казалось, он с радостью будет обсуждать каторгу, хранилище и воровство, но стоило мне вернуть его к часам, как с удвоенной силой гной начал струится через опорожненную глазницу.
- Ему было шесть, когда она впервые оставила нас вдвоем. Пошли на девичник. Два дня после моего праздника. Он подарил мне часы. Знаю, что мать делала гравировку, но… мы сидели до поздна. Она бы ругалась. Я что-то смотрел. Пожар? Пожар, да. Он не кричал. Его не убил огонь. Он перестал дышать. Слишком много дышал дымом. Огня было мало, дыма тоже, но ему только шесть… она бы вернулась утром, я бы мог потушить огонь. Но какой смысл… нету смысла? Я подставил ему рукав свитера, этому огню, и он начал облизывать шерстяные нитки, он переполз на меня, я запрокинул голову. Выл. Держа сына руках. Выл. Не от боли. Огонь был совсем не болезненным. Он спускался мне к штанам, и поедал их, хлопковое белье, и даже тапочки. Когда тапочки горели, квартира наполнилась вонью горелой синтетики… еще много запаха горячего мяса. Все.
- Все, - подтвердил я. – А потом?
- Потом каторга.
- Зачем ты украл эти часы?
- Что каторга не съела меня полностью. Может… подышим? Или ты еще хочешь проломить мне висок?
- Бессмысленно. - я отпустил чашу. Она с грохотом упала на пол, и Иеремия зажмурился от этого грохота. Что во мне осталось к нему? Жалость, брезгливая и тошнотворная, к нему, сидящему на полу и закрывающему глаз, к его черной, забрызганной гноем, робе и вырезанной на руке надписи.
Мы вышли на улицу. Я поддерживал его в движении. Придет время, и он оправится. Раны зарастают быстро.
До обелиска, до склепа сони, то братских могил – мы обошли всю каторгу, потом подошли к воротам и присели рядом с опекунами.
- Я кое-что понял, Иеремия.
- Да?
- А зачем все пытаются бежать с ключом? На воротах ведь нет замка…
- Не знаю. Я не думал об этом. Может, просто так нужно?
- Да. Наверное.
Мы смотрели с ним в небо. Над каторгой оно одинаково жестокое – зимой, летом – все сезоны, даже ласковой весной оно такое – холодное. Иеремия, мой комендант, остался в памяти именно таким ничтожным: он гладил каменного бульдога по голове и размазывал по его черепу слезы.
- Твоя жена еще жива? – спросил я.
- Не знаю.
- Почему ты не уходишь даже теперь? Когда знаешь, что ключи не нужны.
- Потому что… - он задумался. – Я не помню язык живых, она не знает языка мертвых. Да и зачем? Я здесь, она там. Каторга и люди не должны пересекаться.
- Почему ЭТО называется каторгой?
- Не знаю… прошлый комендант так называл. Потом он понял, что каторга внутри нас, и даже посчитал, что это место является его домом. Но сразу после этого за ним пришел водоворот.
- За нами тоже придет. Все будет хорошо, - повторил я самую злую шутку каторги.
- Ты когда-нибудь собираешься назвать это место домом? – удивился он.
- Никогда.
- И я тоже.
Мы смотрели, как медленно загорается небо. Летом солнце над каторгой красновато-коричневое. Его лучи скользят по железнодорожным путям. Скоро пройдет “трусливый поезд”. А пока мы смотрим на солнце: оно играет огнем на черепе Иеремии и кажется ему пламенем; мои лучи похожи на столь короткого ножа, и этот нож гладит мою грудную клетку.
Я и комендант знали, что такое солнце над каторгой. Солнце – это лишь слово. И на языке мертвых оно означает – “вновь…”

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 02 май 2011, 10:16 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 2969
Откуда: Северный Урал
30 окт 2010, 10:51
Янос, захватывающий рассказ! Есть несколько непоняток, но они успешно компенсируются сюжетом! Мне понравилось

_________________

Изображение
пишите в личку и вконтакте, я тут появляюсь всё реже и реже...


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 02 май 2011, 14:25 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
А какие непонятки?

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 02 май 2011, 15:13 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 2969
Откуда: Северный Урал
30 окт 2010, 10:51
Мне была несколько непонятна смерть уже умерших людей. Или я что-то недопоняла...

_________________

Изображение
пишите в личку и вконтакте, я тут появляюсь всё реже и реже...


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 03 май 2011, 00:36 
старожил(ка)
Сообщения: 2869
Откуда: From the flower
24 янв 2010, 19:17
Стало более зрело и осмысленно, я рада твоему совершенствованию. Читала с удовольствием.
До переломного момента представляла, что герои рассказа пребывают на больничке.
Кстати, вчера сажала астры - смесь сортов, до этого они у меня плохо росли и всходили. Посмотрим, что будет в этом году :roll:
Спасибо тебе.))) :wink:


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 05 май 2011, 11:48 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1722
Откуда: Moscow
18 авг 2007, 00:35
Прочитала "сказочку". Да, всё понятно теперь. Почти всё))) Хотелось бы узнать про "трусливые поезда" Нельзя тебя всё-таки с телефона в автобусе читать 8)
Вспомнились "Другие" с Николь Кидман.
Нравится, в твоём стиле, но мне сейчас под настроение не очень катит. 8)

_________________

"Моя прeлесть" (с)


^^^^^
 
 
Сообщение Добавлено: 11 май 2011, 20:29 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
Другие...в точку)

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 28 сен 2011, 08:02 
старожил(ка)
Сообщения: 5366
14 сен 2011, 15:03
Просматривал раздел и удивился, как я раньше это не заметил. Рад, что исправил это досадное упущение. Думаю, автор, вы сами прекрасно знаете, что вы пишете хорошо. Глубокая вещь, сюжет затягивает, как и во всех других ваших произведениях. Спасибо.

Только... Давно что-то не было ничего от вас. Если есть где-то еще, можно ссылочку? Был бы весьма признателен.

Вдохновения вам, новых идей и всяческих успехов.

_________________

Right to own


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 11 дек 2011, 00:15 
старожил(ка)
Сообщения: 1025
28 окт 2011, 00:47
Неделю назад мне это попалось и до сих пор не отпускает, все вспоминаю и вспоминаю. Сильно.


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 31 мар 2012, 23:32 
готище
Аватара пользователя
Сообщения: 183
Откуда: Россия
27 фев 2012, 16:00
Все сказали до меня, так что просто - класс!

_________________

Но нет смысла
держать на них зла,
Я даже не хочу о них
петь -
Просто некоторые
старятся раньше,
Чем успевают
начать взрослеть.


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 01 апр 2012, 18:09 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
Благодарю

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 06 апр 2012, 13:02 
старожил(ка)
Сообщения: 1966
05 апр 2012, 19:49
Описание моряка передернуло и одновременно заворожило.Тема смерти после смерти...Рассудок постепенно пропадает,телесная оболочка прогнивает,в загробном мире снова умираешь,исчезаешь.Во время чтения задумываешься: автор гений или шизофреник? С нестандартным мышлением точно. Мерзость и сама идея дозированы очень точно. По крайней мере получается не банально и слегка щекочет нервы.Мне определенно нравится. :good:


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 06 апр 2012, 13:44 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
Спасибо

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 06 апр 2012, 17:27 
старожил(ка)
Сообщения: 5366
14 сен 2011, 15:03
От большинства Ваших произведений испытываешь достаточно странные ощущения. Как-то напрягаешься внутренне, вроде бы без явных на то причин, порой - непонятно откуда взявшееся дежавю, и в то же время - затягивает очень сильно. Складывается впечатление, что Вы каким-то образом очень умело залезаете в подсознание читателя, уж не знаю, случайно или нет.
Янос, а Вы, пожалуй, опасный человек.)

_________________

Right to own


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 06 апр 2012, 21:54 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
И в чем опасность?

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 06 апр 2012, 23:58 
старожил(ка)
Сообщения: 5366
14 сен 2011, 15:03
Такого рода ощущения толкают к самоизучению, а это далеко не всегда переносится, как явление положительное. Бывает, после приходится долго и мучительно 'отходить', и хорошо, если без последствий.

_________________

Right to own


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 07 апр 2012, 00:00 
старожил(ка)
Аватара пользователя
Сообщения: 1033
Откуда: г.Москва
29 окт 2007, 17:38
Самоизучение + здравый смысл всегда приводят к положительным результатам.

_________________

"Meister des Mordes, schenke mir den Tod!"


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 13 апр 2012, 02:02 
готище
Аватара пользователя
Сообщения: 183
Откуда: Россия
27 фев 2012, 16:00
pSycHo, ваши рассказы тоже заставляют лезть вглубь себя, только ваши наизнанку выворачивают, а эти просто сильные. но и от тех, и от тех, затяни, как наркоман от дозы...
Мораль - вы оба страшно опасные люди...

_________________

Но нет смысла
держать на них зла,
Я даже не хочу о них
петь -
Просто некоторые
старятся раньше,
Чем успевают
начать взрослеть.


^^^^^
 
 
Заголовок сообщения: Re: Каторга
Сообщение Добавлено: 16 фев 2015, 02:00 
особа, приближённая к...
Аватара пользователя
Сообщения: 538
Откуда: Москва
21 янв 2015, 22:11
Потрясающе пишите)

_________________

Музыка не имеет отечества; отечество ее — вся вселенная. —
Быть загадкой для окружающих-это не искусство-это предназначение твоей жизни..


^^^^^
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 20 ] 



Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
 cron


© 2006 - 2011 OTTO DIX